[00:00] Вводная часть: 1993 год и феномен «Игры в жмурики»

Андрей Вульф [00:00]: Угу. К 1993 году уже большое количество разных твоих спектаклей идёт и в Ермоловой, и в Театре им. Моссовета, собственно говоря. И в этот момент выходит «Игра в жмурики» по пьесе Волохова, который параллельно проходит и в Париже, и в Москве на сцене Моссовета.

И этот спектакль просто взрывает абсолютно Москву, причём не только театральную, но и вообще всю. За счёт модности, за счёт скандальности, за счёт того, что начинают все обсуждать язык — а там звучит мат вовсю. А как вот этот спектакль… Можешь ли ты сказать, что он каким-то образом действительно был для девяностых определённым рубежом в твоей собственной карьере и в ощущении жизни как очень модного художника, очень модного человека?

Причём на самом деле что-то такое попсовое произошло и в хорошем, и в плохом смысле, да? То есть ты вдруг… ты был, так сказать, много ставящий режиссёр, широко известный в театральных кругах, и вдруг ты стал такой поп-знаменитостью, о которой писали в «Московском комсомольце», ещё кто-то, депутаты закидывали… То есть это было прямо какое-то мегасобытие в жизни города.

[01:50] Рождение спектакля из протеста и лексический эксперимент

Андрей Житинкин [01:50]: Я думаю, что я не открываю Америки. Конечно, эта лексика как бы обсценная — многие говорят, а кто-то говорит ненормативная, неважно… Это субкультура. И я-то помню, что этот спектакль родился из моего протеста. Какого?

Вдруг стало модно: одно словечко где-то кто-то вставит… Даже в академическом театре Вахтангова в спектакле «Соборяне» я помню, выходил Михаил Александрович Ульянов, и вдруг сам Ульянов говорит со сцены крепкое слово. Почему он это сделал — не знаю. И я думаю: это плохо.

И когда Волохов мне показал пьесу, где не то что одно слово, а просто нет реплики без этой лексики, я сказал: — «Миша, а понимаешь, что это какая-то революция, потому что это лексический эксперимент?» Он говорит: — «Но это не дадут поставить». Я говорю: — «А знаешь, что будет? Поверь мне, если будут два хороших артиста… Там замкнутое пространство, я напоминаю».

Там Сергей Чонишвили был в изначальном составе и Андрей Соколов. То есть еврей и хохол сидят в морге, и как они там коротают время. Ну, понятно, что у нас там каталка, всё… То есть там идёт поединок. Это два очень сильных самца. Я всегда брал: блондин — брюнет, оба…

Андрей Вульф [03:06]: А потом был кто — Фомин?

Андрей Житинкин [03:08]: А потом был Олег Фомин и Чонишвили.

Андрей Вульф [03:10]: А потом?

Андрей Житинкин [03:11]: Марьянов играл вместо Соколова.

Андрей Вульф [03:13]: Кстати, Дима Марьянов тоже как-то рано ушёл… Очень хороший артист.

Андрей Житинкин [03:18]: Да. Но я просто сказал: — «Михаил, понимаешь, что на десятой минуте все забудут, если это настоящий спектакль, если это спарринг и выживает сильнейший в замкнутом пространстве? Поверь, никто не будет обращать внимания, потому что поначалу, да, будет шок, а потом, когда затянет действие… Хочешь поспорим?» Он говорит: — «Давай».

Потому что, конечно, мы играли экспериментальную историю, и я действительно доказал, что это был лексический эксперимент, где это — предлагаемые обстоятельства пьесы. То есть мы доводили то, что просил Станиславский — Константин Сергеевич всё время говорил о правде жизни — до абсолюта. Потому что предлагаемые обстоятельства этой пьесы таковы: там очень холодно в морге, поэтому они ночью сидят, выпивают. Понятно, что по-другому они не разговаривают. Это ведь их защитная реакция. Это язык не актёров — это язык героев. И выживает, конечно, сильнейший.

И этот поединок, этот спарринг — он ведь не на жизнь, а на смерть. И там действительно в конце трагический финал, потому что, как выясняется, Феликс всё это придумал: он сам не может пойти на самоубийство и хотел сделать это руками своего партнёра. И это жуткая история в финале!

[04:46] Вступительное слово перед спектаклем и зритель из морга

Андрей Житинкин [04:46]: Но поначалу очень смешно. Все начинают смеяться, оглядываться. Единственное, меня попросил министр культуры… Он говорит: «Вы обязательно выходите перед спектаклем…»

Андрей Вульф [05:04]: А это кто был — Сидоров тогда, да?

Андрей Житинкин [05:06]: Да, Евгений Сидоров. Чтобы сказать предваряющие слова. И более того, я, конечно, сканировал зал, чтобы не дай бог из любопытства не проникли подростки или детишки — мы их тут же убирали.

Потому что на самом деле это был момент общественного осознания того, что лучше, когда это сказано со сцены как искусство. Когда всё узнают во дворе, в подворотнях, в этом есть пошлость, это ужасно. А когда это субкультура… Вам любой филолог скажет, что эти слова стали табуированными, но они на самом деле ничего не значат, если повторять тысячу раз слово «стол» — оно обессмысливается.

А врачи, которые приходили к нам на спектакль, мне часто говорили: «Мы иногда говорим больным: лучше выругайся, освободись — это выброс энергии. Копить в сердце нельзя. Упал утюг на ногу — выругайся, нежели будешь носить это внутри и получишь инфаркт».

Я это всё говорил публике перед спектаклем: «Потерпите 12 минут, потом можете встать и уйти. Актёры профессионалы, они возьмут паузу, вы спокойно выйдете». И действительно: на двенадцатой минуте уже никто не уходил, смех проходил, и все смотрели заворожённо.

А зал — представьте себе: Олег Янковский, Александр Абдулов, Николай Караченцов… Алла Демидова, Ирина Муравьёва, Анастасия Вертинская. Кто только не пересмотрел спектакль!

И не могу не похвастаться историей [07:31]. Вдруг мужчина встаёт, проходит через зал и уходит за кулисы. Думаю: не понравилось? Смотрю — он встал в кулисах и слушает. И каково же было моё потрясение: в финале приносят два ящика водки и пластиковые стаканчики! Он всем выходящим зрителям наливал и сказал: «Этот спектакль про меня! Господи, я же не знал, что Волохов про нас написал!» Это был реальный работник морга. И он купил водки, без закуски.

И «Московский комсомолец» тут же написал заметку: «У Житинкина после спектакля наливают водку». На следующий день приходит ещё больше народу: «А где водка-то?» Пришлось объяснять, что это единичный случай.

[09:07] Шанталь и французская премьера

Андрей Житинкин [09:07]: А заканчивал я своё вступительное слово правдивой историей о том, почему надо бояться внутренней грязи, а не внешней.

Приехала супруга Михаила Волохова — Шанталь, француженка. По-русски она говорила не очень хорошо, но сама ходила каждый день на рынок. И вот на банкете после премьеры она поднимает бокал и говорит: — «Миша, я хочу выпить за тебя. Я не знала, с кем живу, ты настоящий классик!» Миша спрашивает: — «Шанталь, а почему?» — «А понимаешь, я каждый день хожу на рынок, и весь народ цитирует твои тексты!»

Я этой байкой всегда снимал зажим у зала, чтобы зрители понимали: да, это часть ментальности и субкультуры.

Андрей Вульф [10:14]: Ну всё-таки это была больше контркультурная история или чисто провокационная?

Андрей Житинкин [10:21]: С точки зрения режиссуры там не было дешёвой провокации. Актёры играли потрясающе, психологически точно.

А культурологический масштаб я понял тогда, когда Эжен Ионеско включил пьесу Волохова в свой сборник как образец русского абсурдизма! Для Ионеско русский мат — это чистый театр абсурда. И мы победили, потому что доказали: это не ради пижонства вставленное словечко, это органичный язык персонажей.

Потом Бернар Собель пригласил нас в Париж [11:37]. У него играли двое французских актёров, в том числе Дени Лаван — гениальный артист, кинозвезда. Они играли на французском, мы — на русском. Собель захотел показывать спектакли параллельно: вечер русский, вечер французский.

И французы стали ходить на наш спектакль, потому что не понимали: у Собеля это было поставлено мрачно, на сцене телевизор с Гагариным, зал сидит в депрессии. А на нашем русском спектакле зал хохотал и сопереживал, воспринимая происходящее как трагифарс. Разница менталитетов колоссальная!

[13:54] Культура речи в жизни и Александр Ширвиндт

Андрей Вульф [13:54]: При этом вы сами в быту особо не ругаетесь. Это ведь тоже интересная краска.

Андрей Житинкин [14:05]: Для меня ужас, когда ненормативная лексика звучит в рабочем, репетиционном процессе или когда режиссёр срывается на артистов на площадке.

Я однажды разговаривал с Александром Анатольевичем Ширвиндтом. У него мат был естественным, как…

Андрей Вульф [14:38]: …как «Добрый вечер».

Андрей Житинкин [14:39]: Да, но он делал это невероятно элегантно, интеллигентно. И всё же со временем он мне сказал: «Андрей, ты прав, я с возрастом перестал это делать на репетициях. Только если это сценическая маска или узкий закулисный круг».

Ему ведь всё прощали, даже на правительственных концертах. Ширвиндт рассказывал, как получал орден «За заслуги перед Отечеством» в Кремле от Ельцина. Я его спрашиваю: «Как прошло?» А он отвечает: «Очень просто: я принюхался — трезвый!» [15:46]. То есть прямо на награждении проверил состояние президента.

[16:02] Борис Ельцин, Марк Захаров и «Запорожец»

Андрей Вульф [16:02]: Ельцин был очень популярен в народе — свой мужик, пьющий. Да и среди интеллигенции тоже.

Андрей Житинкин [16:10]: Многие забыли, как Марк Анатольевич Захаров протянул руку опальному Ельцину, когда того со скандалом сняли с руководства Москвы [16:18]. Ельцин был в тяжелейшей депрессии, а Захаров звал его на все премьеры в «Ленком».

И Захаров мне рассказывал смешную историю: однажды после спектакля они засиделись, выпили, а у Ельцина ни машины, ни охраны — его сняли со всех постов, он пришёл пешком. Ночь, уехать не на чем. Поймали театрального монтировщика на стареньком «Запорожце». Ельцин с его двухметровым ростом туда еле поместился, ноги не влезали! И монтировщик повёз будущего первого президента России домой. Захаров сделал это не из корысти, а из человеческой симпатии.

[17:44] Театр истории: «Большая тройка. Ялта-45» и Олег Басилашвили

Андрей Житинкин [17:44]: Меня как режиссёра всегда интересует человеческая мотивация, то, что скрыто за парадным фасадом.

Вот мой недавний спектакль в Малом театре — «Большая тройка. Ялта-45» (Сталин, Черчилль, Рузвельт). Мне интересна была именно закулисная часть переговоров: бессонницы, усталость, тонна съеденной чёрной икры, ящики спиртного — об этом сохранились отчёты полковника хозчасти! Но эти пожилые, больные лидеры сумели договориться ради спасения мира, перешагнув через разногласия.

То же самое и с нашими деятелями эпохи девяностых. Вспомните, как артисты шли в депутаты. Я на гастролях в БДТ спросил Олега Басилашвили [20:00]: «Зачем вам это, вы же столько времени теряете?» А он ответил: «Андрей, я искренне думал, что моей популярностью смогу открывать кабинеты и помогать простым людям». И он ведь сидел на приёмах, выслушивал каждого, поил чаем. Это была потрясающая гвардия людей с искренней верой.

[20:46] Итог: «Игра в жмурики» как символ эпохи

Андрей Вульф [20:46]: Да, на самом деле «Игра в жмурики» стала знаковой вещью и триггером 90-х годов. Несмотря на критику, на депутатские запросы, спектакль так и не закрыли. Он шёл годами с полными залами, открыв дорогу новым постановкам и в Моссовете, и в Театре сатиры. Это очень точная характеристика того времени: всё было на грани, но открывало колоссальные возможности. На мой взгляд, это очень важное явление.

[00:12] Закадровый голос: В пресс-релизе к одному из спектаклей, поставленному по пьесе Михаила Волохова, сказано: «Если бы Лев Толстой писал матом про насилие и извращение тоталитарной власти над индивидуальностью сознания, то это был бы Михаил Волохов».

Вступление ведущего и представление гостей

[00:44] Давид Шнейдеров: Здравствуйте. В 1987 году Михаил Волохов эмигрирует во Францию. Там же к нему приходит первый большой успех: при содействии Эжена Ионеско во Франции осуществляется постановка пьесы Михаила Волохова «Игра в жмурики». В 1992 году режиссёр Андрей Житинкин осуществляет постановку «Игры в жмурики» на российской сцене. В спектакле в разные годы были заняты Андрей Соколов, Андрей Фомин, Сергей Чонишвили и многие другие известные российские театральные актёры.

Также Андрей Житинкин поставил пьесу Михаила Волохова «Вышка Чикатило», главную и единственную роль в которой сыграл актёр Даниил Страхов. Сегодня у меня в гостях Михаил Волохов — член ПЕН-клуба, член Союза писателей России, и Андрей Житинкин — один из самых известных и провокативных российских театральных режиссёров.

[01:43] Давид Шнейдеров: Драматург Михаил Волохов. Здравствуйте, Миша!

Михаил Волохов: Добрый день.

Давид Шнейдеров: Режиссёр Андрей Житинкин. Здравствуйте, Андрей!

Андрей Житинкин: Здравствуйте.

Давид Шнейдеров: Ребята, вас обоих называют символами эпатажа современного искусства.

О природе эпатажа и провокации в искусстве

[01:57] Андрей Житинкин: Ну, вы знаете, это вообще-то такая история относительная, потому что всё равно любое искусство, я считаю, должно содержать провокацию, иначе оно не может называться искусством. А уж эпатаж не эпатаж… Вы знаете, столько всегда приклеивали: «элитарный», «скандальный», «эпатажный» — я уже устал.

[02:13] Давид Шнейдеров: Это хорошая критика. А вы элитарный, эпатажный, какой-нибудь?

Михаил Волохов: Ну, когда я написал «Игру в жмурики», это было во Франции. Я приехал как бы на рождение своей дочери… Просто жена француженка, Шанталь, поэтому приехал на рождение. Я год свою пьесу никому не показывал: у меня не было ощущения, что она написана, условно говоря, даже нормально. Потом я её случайно показал Горину, Эдлису. И Горин сказал: «Ну, зови меня не Григорий Израилевич, а Гриша». Я говорю: «Ну, я привык звать Григорий Израилевич». Ну так ему понравилась пьеса, и он меня уже оценил совершенно по-другому после этой пьесы.

Знакомство Житинкина и Волохова. Эжен Ионеско

[02:54] Давид Шнейдеров: А как вы встретились?

Андрей Житинкин: Ну, вообще это смешная история, на самом деле. Миша уже ничего не помнит. Я сначала подумал, что это какой-то фрик, сумасшедший, потому что… знаете, драматурги — они ведь всегда не совсем адекватны. Но меня что поразило (может быть, он уже забыл, ну давайте скажем об этом): дело в том, что я увидел фотографию, где незнакомый мне вот такой, только более худенький бородатый мужчина сидел с Ионеско.

Давид Шнейдеров: Ага.

Андрей Житинкин: И Эжен Ионеско так очень покровительственно его приобнимал. И я прочитал, что это драматург Волохов и Эжен Ионеско.

[03:28] Давид Шнейдеров: Я думаю, что Ионеско ничего не понимал про ненормативную лексику.

Михаил Волохов: Нет, на французском языке он прочитал.

Давид Шнейдеров: Во французском языке есть такая лексика?

Андрей Житинкин: Ну, говорят, что есть — арго.

Михаил Волохов: Да, арго есть, но у них очень мало слов.

Давид Шнейдеров: Великий и могучий русский язык гораздо богаче.

Андрей Житинкин: Но он уже не несёт такого сильного акцента, потому что социальная жизнь стабилизировалась… Я даже думаю, что интересно было не это, а то, что Ионеско всё равно прочитал ситуацию: поединок двух самцов в замкнутом пространстве, и выживает сильнейший. Это классическая ситуация.

[04:06] Давид Шнейдеров: До фотографии пьесу не читали ещё?

Андрей Житинкин: Естественно. Дело в том, что Миша — он очень хитрый: он давал по чуть-чуть. Я точно так же работал с продюсерами: когда нам надо было уже поехать в Европу на гастроли, не все ведь брали этот спектакль. И я продюсеру дал по страничке: одну прочитал — волосы дыбом, морг и так далее. Говорит: «А это можно?» Я говорю: «Хорошо». Неделя прошла — вторую страничку. Боже мой, да там ещё и столько эротики!

[04:30] Давид Шнейдеров: То есть это было до личного знакомства с Мишей, или уже познакомились?

Михаил Волохов: Я был во Франции, Андрей был в России. Меня там ставил мэтр французского театра Бернар Собель с такими звёздами, как Дени Лаван. И Андрей приехал по приглашению Бернара Собеля, потому что Собель захотел его увидеть.

Андрей Житинкин: Надо назвать ещё одного человека: знаток культуры Рене Герра. Когда мы были на гастролях во Франции, он очень любит русских артистов, пригласил в дом, всё было хорошо. Там мы и познакомились.

Михаил Волохов: Он перевёл «Вышку Чикатило». Андрей поставил спектакль с Даниилом Страховым, который мы возили во Францию в сценографии Сергея Малютина.

Впечатление друг о друге: математика и безумие

[05:13] Давид Шнейдеров: Андрей говорит, что большинство драматургов — фрики и похожи слегка на сумасшедших. Но, честно говоря, Миша, глядя на режиссёров, тоже иногда возникают некие подозрения. Какое впечатление этот странный человек произвёл на вас при знакомстве?

[05:33] Михаил Волохов: Ну, драматурги есть разного уровня. Я окончил МВТУ, то есть у меня всё-таки логическое сознание. И чем больше у тебя логического сознания, тем больше сумасшествия ты можешь впустить в пьесу, с тем чтобы потом конструктивно всё соединить в разумное действо. «Игра в жмурики» в конечном счёте — это пьеса против хаоса сознания. И то, что сделал Андрей: он в игре производит впечатление такого богемного человека, но по сути это очень точный, мудрейший режиссёр.

[06:19] Давид Шнейдеров: Он похвалил и сказал все необходимые слова.

О стилистике Волохова и фрагмент спектакля

[06:29] Давид Шнейдеров (закадровый голос): О творчестве Михаила Волохова написано немало, встречаются истинные шедевры: «Всё время возвращаясь к экзистенциальной теме философии убийства, автор, по мнению многих критиков, придерживается стилистики театра абсурда, оставаясь в школе русского предметно-философского письма, выходя на глобальный уровень классической трагедии, соединяя своим творчеством культурные эпохи».

[06:55] Фрагмент спектакля «Игра в жмурики»: — Да неужели в ЦРУ никакой другой работы нет, как только кальки секретные доставать? — Да работы до фига разнокалиберной! Посредником можно быть, связистом, стукачом… — Феликс, я такой стукач… — Убрать может быть кого-нибудь понадобится, гэбиста какого блондастого. Во, я-то уже и щёлкнул этого твоего рыжего кагэбэшника носастого!

Первая реакция актёров «Ленкома»

[07:19] Давид Шнейдеров: Андрею попали в руки фрагменты пьес Михаила Волохова. Не возникло ощущения странности происходящего?

Андрей Житинкин: Первой была «Игра в жмурики». Причём тогда опубликовать такие тексты было сложно. Поэтому когда звёзды «Ленкома» — Андрей Соколов, Сергей Чонишвили — прочитали это, они вообще думали, что это какой-то самиздат, что человек давно сидит…

Давид Шнейдеров: А он сидит, но во Франции.

Андрей Житинкин: Да, а он абсолютно благополучный, обаятельный человек! Для актёров это был шок, но им было любопытно. Тогда это казалось нонсенсом. А мы доказали: если хорошие актёры и точная режиссура, зритель абсолютно опускает лексические вещи и смотрит жёсткую историю.

[08:21] Давид Шнейдеров: Миша, а как вам Андрей доказал, что имеет моральное и творческое право ставить ваши пьесы? Почему именно этот человек?

Михаил Волохов: Мои пьесы ставить сложно, это психологическая история. Их, как правило, ставят большие режиссёры. Роман Виктюк интересовался… Мой друг передал пьесу Андрею, ему понравилось. Я позвонил пару раз по телефону и понял, что человек много не говорит. Я люблю людей, которые говорят мало, но точно, и делом доказывают своё достоинство.

Давид Шнейдеров: «Беня говорит мало, но Беня говорит смачно», как писал Исаак Эммануилович Бабель.

Андеграундная атмосфера в Театре им. Моссовета и ажиотаж

[09:30] Давид Шнейдеров: Я прочитал в аннотации на сайте, что спектакль можно играть лишь однажды на одной площадке, а второй раз туда уже не пускают. Правда?

Михаил Волохов: Кто-то написал, что это невозможно написать — но это написано; невозможно поставить — но поставлено; невозможно играть — но играется с ошеломительным успехом. Чонишвили, Фомин, потом Марьянов играл — на тысячные залы играли с овациями.

Андрей Житинкин: У нас была хорошая ниша: мы долгое время играли в Театре имени Моссовета, в филиале. Там была студийная, андеграундная атмосфера. И вся Москва — от Олега Янковского, Караченцова, Пугачёвой до Вертинской — приезжала посмотреть «Игру в жмурики». Это напоминало раннюю Таганку: все хотели новых эмоций и настоящей шоковой терапии.

Ненормативная лексика, предупреждение зрителей и история с водкой

[10:33] Давид Шнейдеров: А как вы решали проблему ненормативной лексики? Как вы готовили к этому зрителя?

Андрей Житинкин: В Министерство культуры пришло письмо. Я разговаривал с министром абсолютно спокойно: «Вы предупреждаете, что это детям до 18 лет?» Конечно. Более того, это стало частью шоу: я выходил перед спектаклем на 5–7 минут и предупреждал зрителей, что им предстоит увидеть, предлагая тем, кто не уверен в себе, покинуть зал.

Давид Шнейдеров: Возвращали билеты?

Андрей Житинкин: Никто не уходил, все оставались проверять себя. Был один случай: в самом начале человек встал, через весь зал прошёл и вышел. Ну, думаем, не понравилось. А он встал в кулисах и досмотрел до конца. После спектакля он каждому выходящему вручал пластиковый стаканчик с водкой! Пока шёл спектакль, он послал гонца и купил ящик водки. Говорил: «Возьмите, пожалуйста, это спектакль про меня!» Оказалось, он работал в морге, у него была похожая ситуация, и он почувствовал себя героем. А газеты потом написали: «Житинкин с Волоховым спаивают зрителей водкой». На следующий спектакль пришло ещё больше людей и требовали водку!

Закадровый портрет Житинкина и фрагмент диалога

[12:26] Давид Шнейдеров (закадровый голос): Вот что вспоминал об Андрее Житинкине его друг Евгений Дворжецкий: «Андрей Житинкин по прозвищу Житуха — это такой мальчик-одуванчик, абсолютно правильный, наш домашний компьютер, который сидел на всех лекциях, а потом давал всем списывать. Он вставал, когда мимо проходила женщина, что особенно умиляло старых педагогов. Не пил, не курил, не ругался матом. Никакой богемы. В этом смысле был идиот».

[12:54] Фрагмент спектакля «Игра в жмурики»: — Это почему мне вышка, а тебе нет? — Ну, гэбисты знают, что я на ЦРУ работаю. — Ничего себе! А ЦРУ знает, что ты ЦРУ гэбистам продаёшь? — Все всё давно знают. — Туши свет, тебе не позавидуешь. — Всё окей. Я канал общения между ЦРУ и КГБ. Должны же две солидные организации иметь канал общения? Сейчас СССР и США протягивают друг другу руки. — А тебе что, и в КГБ, и в ЦРУ деньги начисляют? — Ну естественно, по совместительству же ишачу! Те валютой, а эти рублями!

Кастинг: концепция «чёрного и белого» и Даниил Страхов

[13:39] Давид Шнейдеров: Как происходил подбор актёров на спектакли «Игра в жмурики» и «Вышка Чикатило»? Принимал ли Миша в этом участие?

Андрей Житинкин: Миша в этом смысле человек толерантный, он доверяет режиссёру.

Михаил Волохов: Да, доверяю.

Андрей Житинкин: Я объяснил: в замкнутом пространстве два самца — надо, чтобы один был чёрненький, другой беленький. Чонишвили и Соколов. Потом Фомин — принцип сохранился: блондин и брюнет, инь и ян. Во-первых, это эротизм, а во-вторых, в театр в основном ходят женщины, каждая выбирает своего героя.

[14:28] Михаил Волохов: Это покаяние за всю эпоху сталинизма, когда каждый человек превращался в потенциального убийцу или доносчика ради якобы благих идей. Андрей всё это вытащил наружу.

[15:05] Андрей Житинкин: Я доказал Мише, что играть должны красавцы. «Ленком» был самым медийным театром. А когда Даниил Страхов играл «Вышку Чикатило», он был никому не известен, только окончил институт. Я сказал: «Если хочешь, чтобы история конвертировалась, маньяка должен играть красавец». Француженки сначала влюблялись во внешность, а потом понимали, какое это чудовище.

[16:05] Михаил Волохов: Французский режиссёр Жеральд Касагранд, посмотрев на Страхова, спросил меня: «Где вы находите таких шикарных актёров?»

Работа со сложным текстом и табуированной лексикой

[16:12] Давид Шнейдеров: Как вы убедили актёров произносить со сцены ненормативную лексику? Ведь и Соколов, и Фомин, и Чонишвили в жизни матом практически не ругаются, как и вы сами.

Андрей Житинкин: По Станиславскому: правда жизни была доведена до абсолюта, эти персонажи по-другому просто не разговаривают. И Соколову после бешеной популярности в «Маленькой Вере» хотелось снять глянец и перейти в иное экзистенциальное качество. Хотя репетировать было тяжело: эти слова настолько заряжены эмоционально, что актёры через полчаса начинали буквально засыпать от перегрузки.

Фильм Волохова «Вышка Чикатило»

[17:30] Давид Шнейдеров (закадровый голос): Любопытно то, что не так давно Михаил Волохов освоил профессию кинорежиссёра. Его фильм «Вышка Чикатило» был показан в программе 27-го Московского международного кинофестиваля и на Фестивале авангардного кино в Ницце. Михаил Волохов сам сыграл главную роль Чикатило и выступил оператором картины.

[17:51] Фрагмент фильма/спектакля: — Надо, чтобы члены КГБ в совке остались. Главное, чтобы не всех петрушек перемясорубить, чтобы пушечное мяско парнокопытное осталось. — Самое главное, Аркашка, самому в петрушку не угодить. За нас, гэбистов, держись — поможем. — Спасибо. Знаешь, Эдмундович, я себя сейчас так явственно чувствую. Раньше всё угнетало, а сейчас — просветление…

Репетиции и актёрский подвиг Страхова

[18:23] Давид Шнейдеров: Как шла работа с актёрами? Как вы заставляли их органично подавать текст?

Михаил Волохов: Они вошли в игру. Самое сложное — написать пьесу на уровне игры и поставить на уровне игры, а не на уровне декларативных фраз.

Андрей Житинкин: Репетировали долго, ночами после их основных спектаклей. А для Даниила Страхова это был моноспектакль и проверка: удержать внимание зала одному. Причём в пьесе Чикатило не знает, когда прозвучит финальный выстрел («щелчок»). И сцена покаяния, когда он разбивает о себя яйца — Страхову пришлось и плакать, и физически выворачивать себя наизнанку.

Монолог о русском характере и реакция публики

[20:38] Давид Шнейдеров (закадровый голос): Сам себя Андрей Житинкин называет плейбоем русской сцены. Кочуя из одного театра в другой, он снискал славу маэстро эпатажа, которому неизменно сопутствует успех.

[20:45] Фрагмент спектакля: «Такой нам нужен богатырь, который бога стырит — Святогор, а не Муромец Илья, который взял только половинку от его дыхания. Но для русского-то человека важно всё или ничего. Не тридцать сребреников жизнь воздвигают, а наверное, тридцать три…»

[21:24] Давид Шнейдеров: Были случаи, когда люди ругались, кричали на вас после спектакля?

Андрей Житинкин: Орать — не орали. Наш зритель деликатный: в крайнем случае встанет и уйдёт. А если кто-то из ветеранов пытался возмутиться, его тут же успокаивали соседи по залу. Более того, многие приходили в гримёрку и говорили: «Знаете, у нас есть ещё модификации этих выражений, мы хотим вам пару крепких фраз подарить». Русский народ фантастически талантлив во всём!

Гастроли во Франции и спасительная роль для Чонишвили

[22:33] Давид Шнейдеров: Где лучше принимают: в России или за рубежом?

Андрей Житинкин: В России публика более щедрая на эмоции. На Западе сидят с настроем: «Ну чем вы нас ещё удивите?» В Париже мы играли по очереди с французской труппой. У французов были штампы: ушанки, капуста, Гагарин по телевизору. А когда мы показали спектакль с настоящим тонким русским юмором — зал смеялся и аплодировал стоя.

[23:35] Давид Шнейдеров: А коллеги по цеху не упрекали артистов: «В чём ты сыграл?»

Андрей Житинкин: Актёры получали колоссальный кайф, который передавался залу. Для Сергея Чонишвили эта пьеса вообще стала спасением: у него был период тяжелейшей депрессии, он хотел уходить из «Ленкома» и из профессии. Эта роль стала тестом на мастерство. В финале, когда его персонаж погибает, в зале плакали. Это был современный Гамлет с ключевым вопросом: «Можно ли убивать убийц?».

Заключение программы

[25:08] Давид Шнейдеров: Спектакль шёл с непрекращающимся успехом более 10 лет. В одном из интервью Михаил Волохов сказал: «»Игра в жмурики» — философская пьеса о насущных и болевых проблемах современной России. Она была лечебно-шоковой терапией, и именно из неё выросла новая драма».

Спасибо вам, господа, что пришли. У меня в гостях были драматург Михаил Волохов и режиссёр Андрей Житинкин.

Михаил Волохов: Спасибо.

Андрей Житинкин: Спасибо, Андрей. До встречи в театре!